Педро Альмодовар сделал себя злодеем своего нового фильма «Горькое Рождество»

В фильмах Педро Альмодовара искусство не просто подражает жизни. Его картины — от «Всё о моей матери» до «Боли и славы» — превращают собственную жизнь режиссёра в пышные мелодраматические размышления, балансирующие на грани вымысла и реальности.

В новом фильме 77-летнего Альмодовара «Горькое Рождество» его склонность к метакинематографическим сюжетам раскрывается с новой силой. В картине разворачиваются две истории, и обе связаны с кинематографистами. Один из героев — опытный режиссёр Рауль (Леонардо Сбаралья), переживающий творческий кризис и заметно похожий на самого Альмодовара.

В новом фильме, который Sony Pictures Classics выпускает в кинотеатрах в пятницу, есть неожиданные повороты, как и в других работах режиссёра. Но сюжет постепенно приводит к вопросу о том, как сам Альмодовар и его герой присваивают реальную жизнь ради искусства. Это портрет художника, который уже не молод, но всё ещё способен на кражу.

Альмодовар — один из ведущих режиссёров мирового кино, и всё чаще его считают совестью кинематографа. Он страстно защищает кинотеатры и выступает против фильмов Netflix — в «Горьком Рождестве» он тоже критикует стриминговый сервис. Режиссёр также резко высказывается о президенте США Дональде Трампе, осуждает усиление крайне правых сил в Европе и отказался от щедрых предложений фестиваля в Саудовской Аравии.

Альмодовар твёрдо придерживается своих убеждений. Поэтому особенно интересно, что в «Горьком Рождестве» он выставляет себя злодеем. Во время недавней беседы в Манхэттене, проходившей в рамках Нью-Йоркского кинофестиваля, режиссёр рассказал о движении фильма в сторону автофикшена и о своей неутолимой творческой жажде.

— В последние 20 минут фильм обретает особую силу. Откуда взялся этот метаповорот?

— Согласен. Когда я писал сценарий, мне хотелось снять эти заключительные 20 минут. Для меня это было в новинку. Пока я писал, сам удивился. Я не думал, что история закончится именно так: вёл её к другой развязке. Но вдруг возникла возможность, что один из персонажей задаст мне вопросы. Я вспомнил (итальянского писателя и драматурга Луиджи) Пиранделло. Это ощущалось как что-то новое. Я никогда прежде не делал ничего подобного. Меня всегда интересовала глубокая связь между творчеством и реальностью. Это две стороны одной монеты. И я понял, что прежде не думал о других людях — только об идее, о вдохновении.

— Как вы думаете, случалось ли вам переходить черту?

— Вопрос в том, есть ли у автора, работающего с темами из реальной жизни, ограничения — и если есть, то какими они должны быть. Это нравственный вопрос, и ответ зависит от этических принципов автора. Когда я так поступал, я старался никого не ранить. Но я понимаю и должен признать: творец становится эгоистом, потому что думает только об истории. Это наша тёмная сторона.

— Вы звучите немного виновато.

— Да, я чувствую себя немного виноватым. Я никогда не думал, что нужно что-то менять, но мне было не по себе. Такова природа творца. Мы опасны для друзей и семьи. Одна замечательная писательница, работающая в жанре автофикшена, сказала, что в любой семье, где есть писатель, будут конфликты.

— Сколько полнометражных фильмов вы уже сняли?

— Двадцать четыре.

— И после стольких фильмов вы всё ещё не понимаете, откуда берётся творчество?

— Да, да, да. Даже после 24 фильмов я с тревогой думаю: что будет дальше? Для меня кино — страсть, а не работа. И мне кажется, с годами она только усиливается. Сейчас я люблю кино ещё больше, чем во время работы над первым фильмом.

— Вы и сейчас так чувствуете? В ранних фильмах страсти было не меньше.

— Сейчас, или, скажем, последние пять лет, моя жизнь состоит только из написания сценариев, съёмок и продвижения фильмов. Я не нашёл ничего более увлекательного. Это основа моей жизни. Конечно, это означает, что я живу в одиночестве и занимаюсь только этим. Постепенно я всё больше замыкаюсь в себе. Писательство заполнило все пустоты в моей жизни.

— Значит, представить себе пенсию невозможно?

— Возможно, я перестану снимать, когда перестану испытывать страсть к конкретному сценарию. Между моими сценариями 1980-х и нынешними есть разница. В 1980-е моя жизнь была по-настоящему коллективной: меня окружало много людей, я жил днём и ночью. В Испании тогда только начиналась демократия. Я был молод. Мои фильмы отражали это — радость жизни, отсутствие ограничений, всех тех людей, которые выходили на улицу по ночам. Трансгендерные люди, геи — все были вместе. В 1980-е я не был одинок. Но со временем жизнь стала более уединённой. Я стал реже выходить из дома. В 1980-е всё время шла вечеринка с наркотиками. Но в какой-то момент наркотики перестают действовать и становятся опасными. В 1990-е я решил оставить в прошлом эту бурную жизнь и сосредоточиться на работе. Я принял дисциплину. Писательство заняло место прежней жизни — и само стало главным увлечением.

— Есть ли фильм, который соединяет эти два периода?

— Я бы отнёс этот переход примерно к 1995 году, когда снимал «Цветок моей тайны». В этом фильме я говорю о семье и творчестве. Впервые в своём кино я вернулся в родной город. Когда я впервые установил там штатив, чтобы снять окружающую землю — она у нас красноватая, — это был очень трогательный момент. Я уехал оттуда в девять лет, но тогда понял, что на самом деле принадлежу этому месту. Потом вышли «Живая плоть» и «Всё о моей матери», начался более зрелый период моей карьеры.

— Чувствуете ли вы обязанность высказываться о политике, учитывая, что многие считают вас совестью кино и не только?

— Такие люди, как Трамп, постоянно присутствуют в повседневной жизни. От них не скрыться. Вы видите его каждый день. Каждый раз, когда он открывает рот, он говорит что-нибудь невыносимое или бесчеловечное. Для меня это прежде всего реакция человека и гражданина. Мы видим, как ICE проводит бесчеловечные облавы. Я не считаю себя активистом, но хочу говорить об опасностях, которые нас окружают. В мире происходят трагические события. И речь не обязательно только о политике — это вопросы человеческих ценностей.

— В «Горьком Рождестве» режиссёр умоляет Netflix: «Не сводите меня к съёмкам телефильма». Как, по-вашему, сейчас обстоят дела с походами в кино?

— Два-три года назад в Испании начался кризис. За короткий период закрылось 500 кинотеатров. Сейчас темп закрытий снижается. Люди возвращаются в кино. Мне хочется верить, что эту ситуацию можно переломить.